Пресса

Трагический герой-любовник, комический многожёнец, нерешительный дворянин и даже очень симпатичное привидение, которому дети протягивали из зала конфетки…

 

Алексей Хореняк в любой роли вызывает у зрителей массу эмоций. Мечтал ли об этом мальчик из деревушки под Минусинском?

 

Мальчик с собачкой

 

– У меня было счастливое детство – солнечное и безоблачное, с разбитыми коленками, занозами, – вспоминает Алексей. – Меня на любые каникулы отправляли в деревню. Маленькая речушка, собачки. Дедушка всех звал Тузиками. И я с очередным Тузиком в компании двоюродного брата ловил сусликов и ходил за коровой.

 

– Какая она была, ваша жизнь деревенская?

 

– Родня у нас поющая. Когда вся деревня Новотроицкое, которую основал мой прапрадед в начале ХХ века, собиралась, пели на несколько голосов. Обычное детство. В школе был хорошистом – боялся получить тройку. Мама в наказание лишала меня своего общения. Выстраивалась такая большая китайская стена: «Меня нет!» Я: «Мама, мама, мама!» А она меня не слышит и не видит.

 

Ежи и Потапыч

 

– Что привело вас к театру?

 

– На межшкольных фестивалях я читал отрывок «Война» из поэмы Роберта Рождественского «210 шагов». Меня эти стихи очень сильно впечатлили, и я ими доводил зрителей до слёз. В седьмом классе пришла молодая учительница литературы и затеяла драмкружок – студию «Клипер» («Клуб любителей играть первые роли»). Я сыграл там много разных ролей и с этой любовью пошёл поступать. Родители были против – брат окончил политех, думали, я пойду по его стопам. В итоге специальность я сдал на пятёрку, а сочинение… У меня в тот момент случилась первая любовь. Объяснялся под балконом, написал на асфальте под окном самые значимые в жизни слова. Ответ она обещала мне дать в день сочинения. Я быстренько написал, полетел к ней и получил отказ! Прихожу и узнаю, что сочинение тоже завалил. Потребовал показать. Вижу – половина слов не дописана! Волновался очень – торопился на свидание.

 

– И что же было дальше?

 

– Брат запихнул меня в политех, три года я там учился, ничего не понимая в навалившихся на меня науках. В общежитии познакомился с музыкантами – сидел себе на окне, на гитаре побрякивал. Соловьи поют, акустика. Кто-то услышал и меня пригласили в группу «Ежи». Все коротко стриглись – ёжиком. Один я был лохматый, как медведь, за что и прозвали Потапычем. Сочиняли песни. Одну из них – «Комнатка на третьем этаже» – я по всем городам провёз, до сих пор её любят на концертах. Из политеха меня выгнали, и я поступил в институт искусств.

«Между нами: я лучше Лёни»

 

– Как случилось, что вы попали в Казань, а потом в Горький? Говорят, режиссёр Табачников чуть ли не похитил вас из Красноярского театра драмы.

 

– Он был председателем приёмной комиссии у нас на дипломном спектакле. Причём ехал, чтобы закрыть наш факультет. Я уже подписал контракт с Красноярским драмтеатром, и меня вызывают к ректору. У него в кабинете был Ефим Табачников. Он предложил мне работать в театре Казани. Вырваться из Красноярска за Урал, «в Европу», тогда было большим везением. Говорю: «Я подписал контракт с режиссёром Леонидом Белявским». Табачников приблизился ко мне и, щекоча усами, сказал: «Между нами, девочками, я лучше Лёни». В итоге небольшой скандал, и мы с женой оказываемся в Казани. Сыграл я там Шарикова в «Собачьем сердце», а потом Табачников уехал.

 

Уехали и мы за ним – в Горький, опять со скандалом. Когда увидели драмтеатр, просто обалдели. Красавец, весь в огнях. Рядом общежитие, горячая вода, ванна, туалет, кухня своя! В Казани мы о таком и не мечтали. С 1989 года я здесь.

 

– Оказывается, многие зрители ещё с юности вспоминают вас в роли Кентервильского привидения.

 

– Я и сам её очень любил, да и вообще детские спектакли. Мне нравится «оболдуйность» – веселье, лёгкость. Жаль, что сейчас не приглашают в сказки.

 

– Как удалось вам маленькую роль кучера Селифана сделать чуть ли не коронной и любимой зрителями?

 

– Здесь мы снова встретились с режиссёром Белявским. В «Чичикове» он меня «отпустил», и я фантазировал, например, как мой герой путает имена лошадей и людей. 

 

Коридор для скейта

 

– Потом были «Хелло, Долли», «Мирандолина» – чудесный творческий альянс во главе с режиссёром Василием Богомазовым, при потрясающей музыке Михаила Хейфеца, – продолжает Алексей. – В «Мирандолине» всё кружилось вокруг Лены Суродейкиной. Она – богиня. Всё наше творческое и мужское тянулось к ней. Я играл ревнивца, смотрел на Блохина, у которого с ней было больше сцен, где они обнимались и целовались, и ревновал! Мы выдумывали какие-то смешные моменты, чудили. С удовольствием вспоминаю этот спектакль – для него я у нас в подвале, в коридоре у буфета, два месяца учился ездить на скейте!

 

– Сегодня, глядя на сонм своих ролей, можете сказать: вы больше трагик или комик?

 

– Я со своим «писканто» очень долго играл мальчиков на выданье, только с возрастом и с курением стал играть мужчин женатых и даже… «Слишком женатых таксистов»! В основном мои роли – комедийные и острохарактерные. Но всем моим героям верят. Оказывается, зрители даже делали ставки на то, кто в спектакле «Метод Гронхольма» злодей. Даже актёры следили за нашими репетициями с интересом. Интрига! И спектакль получился интересным.

 

Американский боцман

 

– Вы много снимались в фильмах. Что было самым ярким в вашей киношной жизни?

 

– К нам в театр часто приезжают группы набора актёров, пофотографируют и уезжают. Как-то после бурного празднования, когда мы были совсем нефотогеничными, прилетела одна дама. «Ой, какая мордашка!» – и фотоаппаратом: чик, чик, чик. Так я попал в сериал «Конвой PQ-17». Потом, уже в Мурманске, на съёмках, попросил показать фото. Увидел – «Ох, ё-моё!» Первым на съёмки уехал Серёжа Кабайло. Приезжает: «Угадай, кто я?» – «Ну, – говорю, – либо американец, либо немец». – «Нет, я – русский подводник. А ты?» – «Ну, с тобой, или колхозник какой». – «Нет! Ты будешь американским боцманом!» Попросил сценарий. Читаю. Меня всё нет и нет. А потом есть, но без слов. «Вы не переживайте, что-нибудь придумаем», – сказали мне. И напридумывали: нужно сняться без ноги. Вручают мне эту ногу, оторванную после бомбёжки, которую потом выбрасывают за борт. И вот – съёмки на заброшенном судне. Заставили подогнуть ногу, прилепили кусок мяса, облили его сиропом – и полдня мы этот эпизод снимали. Холодно… Оператор мне втихушку даёт отхлебнуть из фляжки. Так и сняли.

 

Это колено у меня проблемное – я его на «Ромео» повредил, лёг в больницу – оперировать. А как раз по ТВ «Конвой» показывали. Вся палата смотрит, заходит мой лечащий врач. Я говорю: «Подождите, подождите. Сейчас мне ногу оторвут!» – «Какую?» – «Левую!» – «Вот ты даёшь!» Никогда не забуду!