Он написал огромное количество музыки для Нижегородского театра драмы и собрал за неё множество всевозможных призов и премий. «Квадратура круга», «О, Мирандолина!», «Зыковы», «Гроза», «Лес», «Гамлет», «Опера нищих»… Мелодии из этих спектаклей, порой совершенно бессознательно, напевают себе под нос зрители, для которых театр и Хейфец – неделимое сочетание. Даже в свой юбилей маэстро весь в трудах, колдует над пультом и синтезатором.
Музыкальная затрещина
– Михаил Исаакович, а когда только учились играть на фортепиано, вы были усердным учеником или вас, как и многих, били по рукам?
– Били. Без этого ничего не получается, я убедился. Хорошая затрещина очень помогает музыкальности. Ведь почти никому в детстве занятия музыкой не нужны.
– А во взрослой жизни?
– Ну… Потеряно больше, чем детство, – смеётся Хейфец. – Хотя мне жалеть не о чем, это стало моими музыкальными университетами.
– Так почему же вы не пошли учиться, скажем, в консерваторию?
– У меня первые седые волосы появились лет в 13. Пацаны в школе говорили: бросай ты эту музыку, а то совсем седым будешь. После музыкальной школы моя учительница, Ирина Николаевна Михайлова, предложила мне поступать в училище, на дирижёрско-хоровое отделение. Я пришёл туда с характеристиками, а мне дали от ворот поворот! Почему-то в тот год принимали только капелланов. И я поступил в педагогический. Когда родилась старшая дочка, ушёл на заочное. Потом с дипломом преподавателя истории и обществоведения попал в «Горьковгипросельхозстрой», где мне поручили… организовать ансамбль рабочих сектора изысканий. Тех самых, что по городу с теодолитом ходят. Заодно я работал тапёром в студии бальных танцев. Там же просто ритм нужен – сидишь за фортепьяно и играешь что хочешь. Потому что одну и ту же польку часами играть – можно с ума сойти. Так появилась импровизация, стали копиться свои мелодии.
Твардовский с листа
– Что же вас привело в театр?
– Скорее не что, а кто. Мы с Аркашей Криваткиным работали с агитбригадой. Он писал сценарии, а я музыку. Люди тогда рвались к творчеству после смены на заводе. И как-то он говорит: «Помоги Князю (Георгию Демурову. – Авт.), у него послезавтра премьера, а нет ни одной ноты музыки». Я пришёл, поставил текст Твардовского «Дом у дороги» на пюпитр, и с печатных букв наиграл всю репетицию.
– Просто книгу? Твардовского?
– Именно! Демуров спросил, что я играл. Понятия не имею, – ответил я, – это мои музыкальные ощущения. Он: «Завтра премьера, ты же не сможешь это повторить?» «Нет, – говорю, – но я понял, что нужно играть!» Отыграли премьеру. Демуров сказал, что ничего подобного никогда не видел и мне надо идти в театр. А когда в театре появилось место концертмейстера, позвал меня. И вот с 1975 года я здесь. 10 лет отработал концертмейстером, а потом Отар Джангишерашвили назначил меня завмузом. И попросил написать музыку к «Егору Булычову» С этого спектакля всё и началось. Для первых постановок всю аппаратуру делали сами. Каждый хрюк микрофона был равносилен срыву спектакля. Но охота пуще неволи.
– Как пришёл первый успех?
– Мы выиграли на всесоюзном конкурсе «Несыгранная роль, непоставленный спектакль» с мюзиклом по «Весёлым нищим» Роберта Бёрнса. Это был успех.
Потом Анатолий Кошелев дал мне Хантера делать, опять получился музыкальный спектакль, играли вживую, ансамбль «Миг». Так «мюзикальная» жизнь и пошла!
Когда спектакль выходит на сцену, мой интерес к нему пропадает. Самое интересное – его изготовление.
Не навреди
– Актёры не певцы. Как написать партию под вокальные возможности определённого исполнителя?
– Конечно, приходится изворачиваться. Тем и интересно работать с коллективом театральным. Ты знаешь возможности каждого и стараешься достичь идеала. Самовыражение не главное в работе в театре. Здесь как у врача: главное – не навредить. Если будешь выёживаться, ничего не получится. «Музыка в театре должна быть узнаваемой», – сказал мне когда-то Эдуард Фертельмейстер. Я тогда его не понял, а сейчас дошло: она должна узнаваться на слух.
– Когда пишете музыку, точно зная, что её будет исполнять жена или дочь, что-то особенное для них сочиняете?
– Назло пишу посложнее! Они же у меня в паспорт вписаны – это ответственно! Вот «Мирандолину» писал специально для жены. А от «Хелло, Долли!» отказался – решил, что это уж слишком. В итоге Илья Шевц писал для неё музыку.
– А дарят ли композиторы любимым женщинам свои сочинения?
– Мои предпочитают другие подарки, – хитро улыбается Хейфец.
– В каждом спектакле по 30–40 номеров. Как вам удаётся не только самого себя не повторить, но и не процитировать классиков?
– Сам не знаю. Пишу и пишу. Если говорить о вторых «нищих» – спектакле «Опера нищих» (как-то уж связана моя жизнь с этой темой: то был Бёрнс, то вот Джон Гей), то мы сидели с режиссёром Вадимом Данцигером, и я сказал: «Ты меня обрекаешь на какие-то частушки!» Форма стиха там незамысловатая, перевод слабый. Ну и пришлось текст писать самим. За вечер по паре тройке стишков к песням в стиле заданного автором характера. Часто приходится этим заниматься, чувствовать автора и становиться соавтором.
– А что делать, если вам совсем не нравится автор?
– Хм… «Тут гроссмейстер впервые задумался»… Надо найти какую-то ниточку, за которую потащить клубок. Найти что-то созвучное себе.
– Когда спектакль сходит со сцены, готовы ли вы отдать музыку из него в другой театр, в другую постановку?
– Вопрос на засыпку. Любой автор хочет тиражирования, это святое. Но получается это довольно редко. Даже если берут и обещают использовать, не перезванивают.
– Кстати, пишете ли вы эстрадные песни?
– Конечно. Саня Шишкин с Сашей Розмари выступали с моими песнями в ресторане «Город Горький» в Доме офицеров. Приятно, когда зайдёшь и объявляют: «В зале присутствует автор!» И посетители шлют подарки «от нашего столика – вашему».
Лес – это наше богатство
– Какой спектакль был самым интересным для музыкального воплощения?
– «Гамлет». Когда Леонид Белявский предложил: «А не замахнуться ли нам на Вильяма нашего Шекспира», я задумался. Как я могу покуситься на бессмертную музыку Шостаковича? Но решился. Когда получился первый номер, пришло волнение: это же не значит, что получится остальное. Но получилось. И это моя творческая удача.
– Что вы чувствуете, когда слышите на входящем звонке мобильного директора театра свою мелодию из спектакля «Лес»?
– Грабёж я чувствую! Борис Петрович пользуется моим «Лесом» как своей собственностью! А лес – это наше богатство! – смеётся Хейфец.
– Говорят, что вас путают с драматургом Михаилом Хейфецом?
– Я слышал эту историю. Мы даже не родственники, и он не знает, что я здесь живу. Да и я не догадывался о его существовании. Так что мы квиты. У меня есть и смешнее история: иногда мне звонят по поводу консультации с адвокатом, который тоже Михаил Исаакович Хейфец. Нашли телефон и звонят. Так что я и драматург, и адвокат, и на все руки от скуки.
– Сегодня вы опять окружены морем листков с нотами. Что это будет?
– Мой друг Толя Фирстов ставит спектакль по Аверченко, идею которого вынашивал 25 лет. А листки – музыка к нему.
Екатерина и Елена Суродейкины (Хейфец) в спектакле «Опера нищих». Такой вот семейный спектакль
Ольга Севрюгина
