(Нижегородский театр драмы, «Саша, привет!», режиссёр Анатолий Праудин)

Álbo díes notánda lapíllo

День, который следует отметить белым камешком

Латинское крылатое выражение

 Одиночество в сети

Спектакль «Саша, привет!» повествует о старшем преподавателе университета, филологе, специализирующемся на теме 20-30-х годов 20 века, которого согласно новому, «гуманному» законодательству приговорили к смертной казни, «эС-Ка», как принято здесь говорить. Действие происходит в, прямо скажем, недалеком для нас будущем – на дворе колготится 2025 год. За коррупцию и преступления в сфере нравственности предусмотрена высшая мера, ибо, по замыслу авторов сей правовой нормы, убийца уже сам себя наказал, а казнокрада и насильника только могила исправит. Или ожидание могилы. Или не исправит, но смирит, тут как посмотреть.

Так вот, старший наш преподаватель Сергей Петрович Фролов в поэтическом исполнении Юрия Котова присел на СК за связь с несовершеннолетней девушкой, каковыми в этих реалиях считаются барышни, не достигшие 21 года. За, подчеркивает автор, добровольную связь.

И вот теперь почитатель Хармса Сергей Петрович должен жить на так называемом комбинате в санаторно-комфортных условиях на всем готовом и ждать казни, которая... неизвестно когда случится. Может быть, завтра, может, через месяц, может, через тридцать лет. А может, и не случится вовсе – помрешь в ожидании. Словом, новая гуманность.

Каждый день Сергея Петровича выводят гулять – в строго определенный час по одному и тому же маршруту, по коридорчику, мимо Саши. А Саша – это суперсовременный автоматический пулемет, который и должен исполнить отложенный до поры приговор. Это местные работники его так прозвали, надо же Его как-то называть. Не Максимом же.

Кажется, бред какой-то, небывальщина. Странный выбор преступлений для высшей меры, еще более странный, чего уж вокруг да около ходить, способ «умертвения». Мучительный для психики (какая тут гуманизация правосудия, побойтесь бога).

Аллюзия, меж тем, прозрачна и напрямую проговаривается в спектакле. Саша – это судьба, рок, а Сергей Петрович – каждый из нас с одной маленькой поправкой: нас не ставят каждый день к стенке и над нами не гудит предупредительная сирена, отсчитывающая последние (или нет) мгновения наших жизней.

Меж тем Сергей Петрович с момента вынесения приговора и до завершения спектакля (финал каждый для себя сам трактует), находится в подвешенном состоянии. Неопределенности нет, определенности как раз вагон. Но вот ожидание... Ожидание хуже любой казни, страшнее любой расправы. Ожидание – худшая из пыток, оно выворачивает не тело, но душу, раздирает ее на дыбе почище любого опричного палача.

И рядом – никого нет. Люди шарахаются от приговоренного, словно он прокаженный. И их, правда, можно понять. О чем говорить с человеком, у которого нет завтра? У тебя это расплывчатое завтра есть, во всяком случае, есть надежда, что завтра будет, а у него – нет. Как можно нормально общаться с человеком, у которого нет будущего? Скажете – жестоко? Я соглашусь. Это жестоко с точки зрения обреченного. И объяснимо с точки зрения лишь относительно обреченного, которому не нужно каждый день здороваться с Сашей. Всякий, кто терял медленно уходящего из жизни близкого человека, сможет почувствовать в этой реакции отторжения «смертельно больного» свою реакцию – может быть, подавленную воспитанием и установками, может быть, принятую как единственно спасительную для психики. И многие, если не все, согласятся с тюремным священником отцом Павлом (Сергей Блохин) в том, что иногда самое большее, что мы можем сделать для человека, это просто быть с ним рядом. И всё.

Что такое СК? Это страх смерти, под гнетом которого гаснет всякое желание жить. Это когда тебе уже всё равно, когда не нужно придумывать оправданий, предлогов и объяснений, когда всё четко и понятно. Потому что зачем врать себе или Ей, что любишь, если будущего нет? Врут всегда на перспективу или в оправдание. В смерти нет ни перспективы, ни оправдания. Смерть – это голая стена в пустом коридоре.

Львиную долю времени Юрий Котов находится на сцене в одиночестве. Точнее, на видимой стороне сцены. Остальные участники действа работают за ширмой, играя удаленно, через видеопроекцию, выводимую на большие экраны, и, вместе с тем, на крупный план, столь редкий в театре и потому непривычный, но вместе с тем гипнотически притягательный. Эффект отсутствия живых людей на сцене лишь подчеркивает одиночество главного героя, которое, впрочем, не на комбинате началось... Он и до комбината был одинок. Окруженный людьми, но равноудаленный от всех, вне зависимости от степени близости. Чужой для своих, близкий лишь для своих надзирателей с библейскими именами Михаил, Никодим да Гавриил (Александр Мамаев, Сергей Трофимов, Александр Лапшов), которые тоже появляются на сцене во втором действии.

Диалоги «живого» актера на сцене с теми, кто находится перед камерой, происходят в режиме прямого эфира, но это все же в первую очередь эфир, но не живой разговор с глазу на глаз. Люди, и без того разделенные множеством межличностных конфликтов, отделены друг от друга еще и чисто физически, хотя, кажется, уже и не разлучаются, оставаясь всегда на связи посредством новейших технических средств. Но связь эта весьма эфемерна, легко прерываема помехами и сбоями, а убери ее, и вполне может выясниться, что кроме этой электронной нити людей уже ничего толком и не связывает. Более того, может выясниться, что если исчезнут эти цифровые узы, то человек повиснет в пространстве как тряпочная кукла, лишенный всякой поддержки и опоры, потому что рядом – физически и морально – на самом деле никого нет. Сергей Петрович недаром в конце спектакля убегает со сцены на «ту сторону», соединяясь с теми, кто ему дорог, если не телом, то во всяком случае душой, разбивая ту невидимую стену, которая разделяла их все это время.

Трудно сказать, по какую сторону ширмы больше жизни и где она более настоящая. Та жизнь существует, но мы ее не видим, а эту мы видим, но жизнь ли это?

Будничная бюрократия смерти

В те славные времена, когда КВН еще был смешным, одна очень известная команда показала короткую, но крайне емкую сценку, которую я помню и по сей день, настолько сильное она на меня произвела тогда впечатление. Впрочем, Интернет хранит все, и вы тоже можете посмотреть этот номер. Забейте на ютубе в поиске «Доктор Верховцев», полюбопытствуйте. В сценке Доктор рассказывает собеседнику – совершенно будничным! тоном, который вы не раз слышали у врачей «скорой» и участковых терапевтов – о методах «лечения» третьего участника сценки. Весь комизм ситуации заключается в том, что этим умопомрачительно бесстрастным голосом Доктор говорит вовсе не об аспиринах-градусниках, а о том, как нужно пытать жертву, чтобы та рассказала все, что знает.

Замечали ли вы хоть раз тот особый сорт интонации людей, которые просто делают свое дело и для которых вы – их клиент, посетитель, пациент – всего лишь часть работы? Возможно, эта интонация есть и у вас в арсенале, если в ваши обязанности входит постоянное общение. Эта особая интонация рождается от отсутствия личной заинтересованности в том, чем эти люди занимаются, и личной привязанности к собеседнику. С клиентом разговаривают как с тем, кому нужно оказать услугу, ни больше и не меньше.

«Расстрелошная» услуга в мире этого спектакля точно такая же услуга, как консультация по автокредиту или взятие выписки из ЕГРП. Та же очередь по талончикам, правда, талончики тоже цифровые, не бумажные, все же 2025-й, прогресс идет семимильными шагами. В кабинетах всех уровней героя встречают вежливые сотрудники в галстуках, у которых всегда наготове завлекательные рекламные буклеты «расстрелошного парадиза» и пара милых шутеечек для поддержания разговора. Точно так же, как в любом другом государственном учреждении, коллеги из соседнего кабинета зовут этих ребят и девчат пить чай, и они спешат оформить всех побыстрее до обеда, чтобы успеть хоть кусочек вкусного торта урвать. Безупречная бюрократическая вышколенность, помноженная на профессиональную отрешенность (каждому, извините, не посочувствуешь), рождает в результате убийственную будничность любого разговора, звучащего абсолютно дико, особенно если учитывать, что речь в нем идет о смертной казни.

И чиновник службы исполнения наказания (Павел Ушаков), и директор комбината «по оказанию расстрелошных услуг населению» (Артем Прохоров), и даже штатный психолог комбината (Наталья Кузнецова) до тошноты профессионально выдержаны и дистанцированы от тех, кому был вынесен смертный приговор. Психолог и та откровенно сливается, вполне логично и справедливо рассуждая о том, что в ситуации, в которую попал Сергей Петрович, ее услуги бесполезны, а профанацией, конечно, можно недолго позаниматься, но зачем?

Тотальное одиночество героя, оставленного всеми, чуть разбавляет лишь священник отец Павел, который тоже считает, что помочь Сергею Петровичу не может ничем – ни отменить приговор, ни изменить отношение к нему самого Сергея Петровича, ни убрать страх, ни научить верить в бога или медитировать. Однако, в отличие от всех тех, кто поспешил дистанцироваться от прокаженного и вычеркнуть его и из своей жизни, и из своего рабочего расписания, отец Павел не покидает нашего профессора до самого конца, преподав ему тем самым, пожалуй, главный урок, который тот, по витиеватости разума своего, то ли позабыл, то ли никогда не считал нужным выучить.

Без права на надежду

В комнате с белым потолком и веселенькой казенной плиточкой, которой облицованы стены комбината по какому-нибудь ГОСТу, проводит свои похожие один на другой дни ссыльный смертник Сергей Петрович. На дне благоустроенного искусственного водоема, полного неподдельным отчаянием, с правом переписки и выхода в интернет, но без права на помилование и надежду, влачит он жалкое свое существование. И вроде все то же самое – лекции продолжает читать, за девушками какими-никакими по инерции волочится. Но лекции превращаются в зоопарк, где Сергей Петрович главный экспонат, а девушка-волонтерка (Маргарита Баголей) оказывается кем-то вроде энтомолога, изучающего поведение насекомых в замкнутой среде.

Связь с юной студенткой (Марина Львова), поступок сомнительный с точки зрения морали, во вселенной этой истории криминализирован и приводит героя к расстрельному приговору. Если вынести за скобки абсурдность тяжести «преступления» и чрезмерность наказания, что мы получим в сухом остатке?

Сергей Петрович совершает уголовно-наказуемое деяние, при этом скорее всего наверняка знает о том, какие санкции за это предусмотрены. Вряд ли он живет в мире розовых пони и не читает новостей. В таком случае, мог ли бы он не совершать того «преступления», которое совершил, и что им двигало, когда он его совершал? Чувства к девушке? Любопытство? Исследовательский интерес? Похоть? Скука? Протест? Голод по новым ощущениям? Каким бы ни был мотив, всякий человек имеет волю делать что-то или не делать, особенно если знает, хотя бы примерно, что за сделанное может получить по шапке. Что потом удивляться, что получил? Сергей Петрович и не удивляется как будто. Ему страшно, но он ничему не удивляется. Он словно нарочно это все сделал. Ради чего? А ради чего повторяет ту же ситуацию его жена (Ольга Берегова)? Повторяет осознанно, уже зная, что ее может ждать в итоге.

Обыденный мир Сергея Петровича – это мир, где за связь с несовершеннолетней предусмотрена смертная казнь. В этом мире этому никто не удивляется. Этому удивляемся и этим поражены мы, зрители, наблюдая за всем со своей колокольни. Автор пьесы как будто приоткрывает ширмочку и дает возможность получше рассмотреть то, как легко раздвинуть границы восприятия и поместить в них то, что раньше казалось невозможным. Законы – это всего лишь упорядоченные нормы права, параграфы и главы. Законы пишут и исполняют люди, и не всегда людьми, которые сочиняют очередную норму права, движут исключительно гуманистические начала. Тут, впрочем, нет никакого открытия, это всё старые истины.

При желании из этой истории можно вычленить сколько угодно смыслов о страшной карающей машине правосудия на службе государства, пророчеств грядущих репрессий и предостережений с гуманистическим посылом. Все-таки перед нами своего рода антиутопия. Этот жанр всегда особенно популярен в эпоху перемен, которую мы вне всяких сомнений проживаем прямо сейчас, и которая в России вообще штука почти что перманентная.

Всё это довольно увлекательно разглядывать под лупой книжной мудрости с примерами и наглядными пособиями из истории. Интереснее, пожалуй, хотя, подозреваю, и не для всех, история человеческая. История интеллигента до мозга костей, который вдруг свалился со своих эмпирей и причастился правоприменительной благодати от щедрот государевых. И вдруг понял, что ничего-то, кроме Хармса, у него не осталось, едва он зашел за черту. А Хармса, конечно, приятно читать барышням на лекциях, но против страха смерти он как-то бессилен, что ли. Тут нужно что-то повесомее. А этого «чего-то» и нет. Можно сколько угодно вставать в позу и изображать из себя поэта, но завтра утром тебя снова будут ждать Саша и лотерея.

Спектакль при всей его антиутопической направленности, кроме всего прочего, наводит после просмотра и на еще одну мысль, ценную лично для меня: нужно пытаться жить, несмотря ни на что. Сегодня и сейчас. Потому что завтра – нет. Его может не быть. Мы не знаем точно и достоверно, будет ли у каждого из нас завтра. Да, мы не идем каждый день навстречу Саше и не машем ему приветственно рукой, ожидая очереди в спину, но как говорит наш многомудрый народ: все мы под богом ходим. Завтра может не случиться. Поэтому есть только сегодня. Особенно остро это ощущается сейчас. И вот это сегодня нужно прожить так, что если вдруг завтра действительно не будет, ни о чем не пожалеть – ни об упущенной возможности, ни о сделанном, ни о несделанном. Нового в этой простой истине тоже ничего нет, однако же как часто мы забываем такие простые истины реализовывать на практике.

Татьяна Кривчикова