(Нижегородский театр драмы, «На дне», режиссер Валерий Саркисов)
В темной унылой ночлежке теплится существование обитателей самого дна жизни. Картузник Бубнов (Алексей Хореняк) из обрывков материи и гнилых ниток шьет шляпы, бывший слесарь Клещ (Валентин Омётов) как манны небесной ждет смерти своей жены Анны (Вероника Блохина) и возможности вернуться к работе, веселая троица Сатин (Сергей Блохин), Барон (Александр Сучков) и Актер (Юрий Котов) дружно закладывают за воротник и красиво философствуют, сапожник Алешка (Павел Ушаков) залихватски буянит, Квашня (Алена Глазырина) торгует на рынке пельменями и отваживает от себя настырного ухажера полицейского Медведева (Евгений Зерин), девица Настя (Мария Мельникова) целыми днями читает книги и мечтает о большой и чистой любви... Хозяин ночлежки Костылев (Николай Игнатьев) обдирает своих жильцов до последней копейки, чтобы поставить богу свечку потолще, его жена Василиса (Марина Львова) подбивает своего любовника вора Ваську Пепла (Андрей Соцков) на убийство мужа, а сам Васька грезит о том, чтобы бросить воровское ремесло и жениться на сестре Василисы Наташе (Маргарита Баголей). С появлением в ночлежке жалостливого странника Луки (Анатолий Фирстов) события побегут по наклонной вниз со скоростью уходящего под откос паровоза...
***
Мягко, зазывно, озорно, дудочкой заклинателя змей спектакль приглашает зрителя окунуться не в тёмный смрадный мир империалистической ночлежки, а во вневременное пространство, состоящее из тягучей музыки Дюка Эллингтона, приглушенного света и канализационных труб, через которые стекаются в отстойник «отбросы» общества — воры, пьяницы, безработные, босяки, люди откровенно лишние в большом мире.
Поборников традиционализма сценография в исполнении режиссёра может ошеломить: какие трубы, что за безобразие? А где же нары, где грязный стол с самоваром, где сводчатые потолки? Где то, что писал Горький? Поражают пестротой и костюмы в исполнении художника Андрея Климова. Диапазон широчайший: от вполне аутентичной полицейской формы давних времен до современного кружевного пеньюарчика одной из героинь. Однако нельзя не отметить, что непривычные на первый взгляд джаз, трубы, костюмы и классический Горьковский текст, собранные вместе, сочетаются на удивление органично.
Горьковские ночлежники Саркисова — люди без исторической прописки. Разные, по принципу мозаики собранные, так же, в раскардаш одетые и обутые, бывшие и нынешние, старорежимные и прошлогодние, очень похожие на нас современных, они существуют в ж/д тупике под названием «Дно», где неважно кто и ты и откуда, кем ты был и что носишь, главное, что ты оказался здесь... Да, спектакль не имеет чёткой привязки ко времени действия, и это кажется вполне обоснованным режиссёрским ходом. Горький был великий наблюдатель жизни, и его наблюдения абсолютно справедливы к людям любого времени — хоть прошедшего, хоть нынешнего, хоть будущего.
Вообще говоря, Горький написал удивительный текст. У него нет главных и неглавных героев, каждый герой нужен и важен, у каждого своя история и своя правда. Угадать все правды и передать это на сцене — большая работа. Пьеса «легла» на крепкий актёрский ансамбль драмы как нельзя лучше. На сцене звучит хор, множество голосов поют каждый о своем и в конце концов сливаются в единое целое. На выходе получается пусть не во всём ровный, но бесспорно пронзительный и душевный, неожиданно смешной по подаче, но серьезный по сути разговор о важном.
«На дне» - это один из самых теплых (по отношению к зрителю), нежных (по отношению к героям), добрых (по отношению к Человеку) спектаклей, что я видела. Тема пьесы, вроде бы, к такому языку повествования не располагает, однако... Рассказ о людях дна, оказывается, может строится не на жалости, а на обыкновенной душевной теплоте, какой-то простой человеческой искренности.
Взгляд героев со сцены прост и не искателен, они не ждут жалости от нас. Быть может, понимания, но не жалости. А вообще от нас они уже давно ничего не ждут, просто живут... Они нам себя сами жалеть не позволяют — горды, самодостаточны, сильны... Даже самые слабые из них — сильны своей прошлой жизнью, своим опытом, тем самым опытом, которого нет у большинства из тех, кто приходит в театр в качестве зрителя.
Они все что-то ищут: кто правды, кто смерти, кто исцеления, кто свободы, а по факту — лишь той же душевной теплоты. Жалеть их совершенно не хочется — не возникает об этом даже мысли! И язык не поворачивается называть этих ночлежников опустившимися людьми. Даже несостоявшегося убийцу Бубнова, даже Сатина, убийцу вполне состоявшегося, даже горького пьяницу Актёра. Ни ругать, ни жалеть не хочется, а просто сесть и посидеть рядом, на постеленных на пол досочках, послушать, поговорить за жизнь, поспорить, не согласиться или согласиться, почувствовать плечо рядом, ощутить стук живого сердца сквозь кожу, обнять в порыве...
Странник Лука - точка отсчета в оси координат и катализатор всех событий. Главная его особенность — затянутая в кожаную черную перчатку неподвижная рука. Рука, как говорят богословы, это орудие деятельности, и имеющий сухую руку не способен творить благо. Возможно поэтому сухорукий Лука не может никому дать больше, чем просто слова.
Он вселяет в людей потерянных надежду, но надежда ничто без веры в себя, в свою силу, которой так не хватает этим потерянным, и взять ее им неоткуда, всё своё они исчерпали до дна... До Дна. «Поманил их куда-то... а сам - дороги не сказал» - говорит про него Клещ, и это правда. Бесплодная, ложная надежда едва ли не страшнее беспросветной безнадежности, она убивает быстрее и вернее... В этом убеждаются герои на своем горьком опыте.
Крикливый, злой, несколько даже истеричный в прочтении Саркисова слесарь Клещ - это кровоточащий, ноюще больной нерв спектакля. Заброшенный на Дно, он ждёт смерти своей тяжело больной жены Анны, чтобы выбраться на поверхность и вновь начать работать, ругается с ночлежниками и остервенело ненавидит их образ жизни. За всё время, пока умирает Анна, Клещ ни разу не подходит к ней близко, не дотрагивается до неё. Он не знает, но наверное чувствует, что с приходом смерти ничего не изменится... Или изменится, но не в ту сторону, в которую хотелось бы. И смерть жены действительно ничего не решила в его пользу, она лишь окончательно выбила из-под ног почву.
История Клеща - это истинная трагедия, которую пережил каждый из заброшенных на Дно ночлежников. Не сочувствовать этому, особенно вглядываясь в печальное настоящее уже прошедших «процедуру» падения героев, просто невозможно.
Неожиданным откровением звучат его в проброс произнесенные Сатину слова: «Ты — можешь... не то, что пожалеть можешь... ты умеешь не обижать... ».
Уважать человека, как того хочет Сатин, как то проповедует странник Лука, конечно, сложнее. Это если любого. Легко уважать человека достойного, а попробуй уважать какую-нибудь шваль — ведь тоже человек, и на свет когда-то появился для лучшего, а не для того, чтобы швалью стать. Сложно... Но и жалеть — не надо. К жалости быстро привыкают, ее потом требуют как наркотика, напиться-надышаться ею не могут... Целое общество униженных и оскорбленных появляется, длинная очередь из жаждущих жалости выстраивается... Жалеть — не надо. Просто не обижать, не унижать, не низвергать с человеческого пьедестала. Как иногда нам не хватает элементарного понимания того, что человека можно просто не обижать... Чтобы потом не пришлось жалеть.
Под звуки блюза потерявшие всё, проигравшие жизнь, пропившие последние деньги, уставшие ночлежники, собравшись вместе, греют свои души о тёплый голос, бессловесно напевающий о былом и несбыточном...
И глядя на то, как соединяются в общем объятии все они — живые и мёртвые, хочется воскликнуть: «Человек — это звучит обнадёживающе!». Ведь если человек и на Дне сумел остаться Человеком, сумел понять и принять ближнего таким, какой он есть, обнять, утешить, поддержать, подставить плечо, то значит, что ничего ещё потеряно, что Человек действительно может всё, а значит будущее - не только их, ночлежников, будущее, но и наше с вами, общее человеческое будущее — все-таки не безнадёжно...
Этот неожиданный для мрачной Горьковской пьесы посыл — красивая точка спектакля, которая в довершение всего в одно мгновение раскрывается, словно цветок после дождя, и превращается в длинное красноречивое многоточие.
Татьяна Кривчикова
