(Нижегородский театр драмы, «Дни Турбиных», режиссёр Валерий Саркисов)
Спектакль о тревожном времени, поставленный в тревожное время, парадоксально и необъяснимо отказывается от внутреннего непокоя. Режиссёр подчёркивает, что семейная тема ему важнее исторической, и прорабатывает этот подход уже на уровне текста - в спектакле отсутствуют две большие «военные» сцены: бегство гетмана и сражение в гимназии. Первое событие частично дано пересказе лакея Фёдора и его разговоре с Шервинским, о втором зритель узнает уже постфактум, когда домой приносят раненого Николая. Мир замыкается на квартире Турбиных, неспокойный дух времени войти туда не может.
Дело даже не в сомнительности самой идеи – брать пьесу, неотъемлемая часть которой – российская история и политика, и при этом сознательно не говорить на её примере об истории и политике. Но такое режиссерское решение приводит к вопросу: а чему именно противопоставлены крепкие семейные узы, если не тревогам военного времени?
Гражданской войны как чего-то реально страшного, способного угрожать героям всерьёз, в спектакле нет. Да, она остается в разговорах и отчасти в обстоятельствах (как, например, обмороженные ноги Мышлаевского или отъезд Тальберга), но на общее настроение героев и атмосферу дома «внешние» события не влияют.
Фокус автоматически смещается в сторону другой сюжетной линии, которая и становится основной – взаимоотношения Елены Турбиной (Маргарита Баголей) с влюблёнными в неё мужчинами. «Дни Турбиных» превращаются в мелодраму, чей основной конфликт – выбор женщины в сложной ситуации.
По сравнению с пьесой Булгакова, все герои резко «повзрослели», почти каждому - лет на 10-15 больше, чем предполагалось. Момент соответствия/несоответствия возраста героя и актёра - тонкий. Не существует однозначного ответа на грубо сформулированный вопрос «Сколько лет разницы допустимы между актёром и его персонажем?» Тем более, иногда игра с возрастом – сознательный приём. В этом спектакле – не приём, но все равно случается невольное смещение смыслового акцента. Герои пьесы принципиально молоды, а иногда даже юны. Их решения, оценки, реакции – поведение очень молодых людей, с соответствующим жизненным опытом. По сегодняшним меркам булгаковский Лариосик или Николай Турбин – совсем ещё дети.
Герои спектакля – люди взрослые. Наивная неприспособленность к жизни двадцатилетнего Лариосика – одно, сорокалетнего – совсем другое. То же можно сказать и об остальных героях, но дальше формальных подвижек возраста спектакль не уходит, поскольку никак это обстоятельство не трактует. Персонажи не оживают, они застыли в странных для себя обстоятельствах: революция как бы полыхнула (не оставив толком на них следа), гражданская война как бы идёт (не слишком вмешиваясь в домашние застолья), и они делают только то, что им осталось от предписаний текста: влюбляются, ревнуют, спорят, иногда поют. Но все это – механически, действия не рождаются одно из другого. Скажем, в первом акте, посреди ужина Николай Турбин (Павел Ушаков) внезапно бежит к роялю, остальные герои так же неожиданно выстраиваются в шеренгу вдоль окна и запевают хором, – мало похоже на естественный ход застолья.
Ощущение искусственности «турбинской» жизни усиливается и мелкими «нестыковками», почему-то не вычищенными из спектакля. Николай предлагает ограбленному в поезде Лариосику (Евгений Зерин) свои кальсоны, с оговоркой: «Они будут вам велики, заколем английскими булавками». Но визуально очевидно, что кальсоны худого Николая никак не могут быть велики крепко сбитому Лариосику, и при этом шутливо реплика тоже не звучит.
Или, во втором действии Николая Турбина приносят домой, сообщая, что он ранен в голову. Тем не менее, внешне никаких следов ранения не заметно – ни грима, ни бинтов, даже прическа не помялась – выглядит, по меньшей мере, странно. Из-за таких мелочей спектакль невозможно воспринимать как психологический или «бытовой» – мотивировки персонажей, как и их «быт», недостоверны. Но и до отстранения, до уровня эпических обобщений «Дни Турбиных» не доходят (а, судя по заявленной режиссёром «мысли семейной», уводить спектакль в эту сферу задачи и не было).
Сказалась общая неопределённость приёмов спектакля и на персонажах. Объем и динамика в характерах заметны не у всех: Тальберг Николая Игнатьева – «оперетточный злодей», который коварно бросает жену (вопрос – а почему она, блестящая светская дама, вышла за такого очевидно сомнительного типа?). Алексей Турбин Валентина Ометова – напряжённый и сумрачный человек, Мышлаевский Сергея Блохина – грубоват и вместе с тем добродушен, но явного развития эти черты не получают.
В паре Елена – Шервинский (Андрей Соцков) отношения строятся по принципу «осады» – безудержно обаятельный балагур добивается внимания женщины, которая вроде бы благосклонна к мальчишке, но колеблется и не спешит отвечать взаимностью. Елена Турбина выглядит так, будто на сцену она сошла с картин Альфонса Мухи – роскошная красавица эпохи арт-нуво. Кажется, что Елена постарше Шервинского – именно за счёт того, как герои ведут себя друг с другом: все зависит в гораздо большей степени от её позволения, чем от его настойчивости.
Оставшийся за пределами любовной истории Лариосик – один из наиболее «живых», не одномерных героев спектакля. Неловкий, добрый, нелепый, он изначально ни на что не претендует и в любом случае оказывается «за бортом» – при белых, красных или Петлюре.
В финале кажется, что в маленьком мире Турбиных окончательно воцарилось счастье: Тальберг изгнан, Елена выходит замуж за любимого человека, елка наряжена к празднику, герои танцуют... И только тогда распахиваются окна, в квартиру врывается снег и звуки салюта. Время Турбиных кончилось, наступил не новый год – новая эпоха. Но героев нельзя винить, что они не замечали её прихода – им попросту нечего было замечать.
Ирина Винтерле




