Для меня было очень неожиданно увидеть пьесу Горького «Мещане» в экзистенциональном прочтении, возможно, это удивление и разрушение горизонта ожиданий мешает мне трезво смотреть на вещи. Поэтому за это, наверное, стоит заранее извиниться: моя рецензия - это скорее непоследовательные размышления и рефлексия, чем препарирование спектакля.
В начале спектакля сцена, которой нет в тексте: занавес еще закрыт, и перед нами вдруг появляются уличные артисты начала прошлого века. Девушка задорно поет романс, мужчина подыгрывает ей на гитаре. Но зрителю вдруг становится ясно, что это не просто артисты, а воры, мошенники! Еще до открытия занавеса мы оказываемся уже вне нашего времени, и вместе с ускоряющимся темпом песни всё стремительнее погружаемся в спектакль, мчимся в прошлое (на секунду, впрочем, успев испугаться за свои драгоценные вещи). Вот здесь, в этом небольшом театральном приеме, можно увидеть дух экзистенциализма. Четвертая стена перед зрителем рушится в начале спектакля, и теперь он не просто соглядатай этой истории, он вроде бы включается в действие, но в то же время сделать он ничего не может. Осмыслить – может, но исправить - нет. Он бессилен.
Открывается занавес - и передо мной: Татьяна – в длинном черном платье, читающая вслух книгу, и Поля в синем платье в горошек, громко жующая морковь. Долгое время на сцене темно, но вот постепенно с появлением каждого нового героя на сцене все больше и больше света, и я уже могу разглядеть все декорации: старая мебель, рояль, буфет («Не шкаф, а символ! - восклицает Петр – наверное, Горький хотел посмеяться над Гаевым), высокие бетонные «футуристические» арки, символизирующие стены дома новых Бессеменовых, и наклоненный пол. У меня не создалось впечатления, что эта комната «тошнотворно-пошлая». Мне показалось, будто все действие, все герои (не исключая зрителя) находятся в жутком искаженном пространстве: высокие причудливой формы серые стены, наклонный пол - это символ кризиса мира, в котором существуют герои, это символ мира с искажёнными нравственными идеалами и потерянными людьми.
Кроме того, декорации напомнили мне о театре абсурда. В абсурдистских пьесах мир всегда представлен как бессмысленное, лишённое логики нагромождение фактов, поступков, слов и судеб. Преступно было бы назвать Горького абсурдистом, этого я, конечно, не делаю, а говорю лишь об элементах театра абсурда, которые использовал постановщик для представления трагично-бессмысленного мира.
В пьесе есть несколько сцен, где персонажи ведут диалог, но не слушают друг друга, иногда автор постановки усиливает прием, и персонажи уже говорят параллельно друг другу, и в этот момент уже не важно, что они говорят, в том потоке речи уже сложно что-либо разобрать, важно отсутствие коммуникации, как иллюстрация одиночества персонажа. Иногда речи героев вообще теряют всякий смысл: актеры вдруг начинают растягивать слова, коверкать фразы - актеры начинают играть в разговор, указывая нам на невыразительность нашего языка и бессмысленность многих попыток человека к общению.
Но не только в речи героев отголоски театра абсурда, все герои пьесы живут и надеются на лучшую жизнь в будущем, так не превращается ли это ожидание в «ожидание Годо», в бесконечное возвращение к одному и тому же, если словно пророчество в конце пьесы звучат слова Терентия, обращенные не просто к героям, а к зрителю: «Не кричи, старик! Всего, что на тебя идет, ты не разгонишь... И - не беспокойся... Твой сын воротится.... Он не уйдет далеко от тебя. Он это временно наверх поднялся, его туда втащили... Но он сойдет... умрешь ты, - он немножко перестроит этот хлев, переставит в нем мебель и будет жить, - как ты, - спокойно, разумно и уютно...».
Румия Бахтиярова, студентка I курса магистратуры
филологического факультета ННГУ им. Н.И. Лобачевского