(гастроли Санкт-Петербургского театра «Мастерская» на сцене Нижегородского академического театра драмы)
Спектакль «Иванъ и Чортъ» вызвал интерес у зрителей ещё задолго до того, как в Нижний Новгород приехал петербургский театр «Мастерская». Действительно, фрагмент, не вошедший в инсценировку «Братьев Карамазовых» Г. Козлова, поднимающий всё те же вечные темы об идее, добре и зле, о гордыне, потере души, о честности перед самим собой и всем миром, вряд ли может оставить кого-то равнодушным. Поэтому неудивительно, что в день спектакля Нижегородский драмтеатр будто взяли штурмом. Пробиться к кассам было практически невозможно, и в тот момент меня даже охватила некая радостная эйфория от осознания приятного факта, говорившего о том, как всё-таки у нас любят гастроли столичных театров и их постановки, причём такие серьёзные и философские. Так что попасть на спектакль действительно было чудом!
Однако, несмотря на изумительное вступление, поданное зрителю в качестве музыкального сопровождения в виде небольшого оркестра, дерзкую и смелую игру Чёрта в исполнении А. Момота, символику, проявляющуюся в любых мелочах, которая для меня, как для филолога очень ценна, я всё же испытала разочарование.
Причём в первый момент я даже не могла сформулировать, с чем оно связано: пустота, требующая заполниться восторгом и порцией философских настроений и мыслей после просмотра спектакля, так и осталась. Но было же всё! При отсутствии как таковых декораций были, тем не менее, потрясающие репризы, живая музыка, в какой-то момент появилась даже мистичность, звучавшая голосом чёрта из-за кулис, уничтожающего мысли о ложной добродетели у Ивана (Д. Житков). После – были овации, зрители вскакивали со своих мест и в неистовстве аплодировали честно сыгравшей труппе. Тогда я, слегка одурманенная и реакцией зрителей, и пустотой, которая внутри меня исступленно воскликнула: «И это всё?!», решила, что, возможно, это я ошиблась и чего-то не поняла. Хотя… вроде бы не должно быть такого, что бы я – знаток экзистенциальной философии, преклоняющаяся перед творчеством Ф.М. Достоевского, писателя такого масштабного, запредельного уровня, не поддающегося какой-либо классификации, чего-то не поняла!
И лишь позже, благодаря тому, что обсуждение состоялось после спектакля (это действительно очень вовремя помогло расставить все мысли по порядку), я многое поняла и смогла разобраться в себе и своём отношении к постановке.
К символике, музыке, режиссёру, даже актёрам – у меня нет никаких претензий. Но вот к самой постановке – есть, причём даже не претензия, а, скорее, вопрос: о чём был этот спектакль?
Да, он об идее, мы это знаем. Но где она – эта идея? Я ни в коем случае не хочу акцентировать своё внимание критика-любителя на игре актёров, поскольку знаю, что они разговаривают со зрителями в силу не своих возможностей, но даже больше – в силу нашего времени. Наверное, не их вина, и даже не вина режиссёра, что они подошли к спектаклю таким образом. Они так видят. Они хотят что-то донести до зрителя. Но что же? Почему после спектакля я так и не смогла вынести хоть какой-то мало-мальский смысл из этой постановки? Может, потому, что как таковой идеи там просто не было?
Ведь что такое идея в философском значении. Сама идея – это некая мысленная концепция, которая закладывается в основу какой-то определённой вещи. У Платона, например, идеи составляют идеальный мир, который и есть реальность, отражение истинного бытия. И всё же Достоевский больше взял от немецких философов (коих было не счесть в XIX веке), чем от античных мыслителей. Особенно интересно развита философия идеи у Канта, считавшего, что идея равноценна свободе. Фихте считал, что идея – это наше «Я», которое творит реальный мир. Гегель пошёл дальше, соединил платоновское учение об идее и кантовское и получил синтез, где идея не просто составляет идеальный мир, а создаёт бытие внутри своего процесса – в себе и вне себя (дальше это перейдёт в трактовку экзистенциализма).
Идея Достоевского, названная также «русской идеей», заключалась в концепции всеобщей нравственности. Получается, герои, живущие в произведениях писателя, волей-неволей говорят его словами. Нравственность – вот отправная точка, с которой и должна формироваться идея Ивана.
Но почему же я не увидела борьбы за эту идею на лице Ивана? Он – человек, который несёт на своих плечах груз, который, в противовес Гёте, как бы говорит: «я часть той силы, что вечно жаждет блага, и вечно совершает зло». Он – отступник, который должен совершить достойный поступок. Но Иван не хочет при этом замарать и себя тоже. В такой ситуации он должен бороться с собой, метаться в смятениях, принять решение: мы должны видеть мучение и страдание на его лице. Вместо этого (может, я так далеко сидела?) я увидела лишь шутливые переругивания с Чёртом, да попытки отбросить свои мысли куда подальше. Иван изначально был спокоен в своём решении, и даже в минуты истинной душевной борьбы он как будто бы и не страдал.
Это натолкнуло меня на мысль, что, быть может, это именно то, что хотели донести актёры и режиссёр до зрителя? То есть, не так важна идея, как то, что герои испытывают равнодушие. Все мы знаем, что безразличие – болезнь XXI века, но если и говорилось об этом в спектакле – то так, будто этому не придавали значения.
В итоге получается, что игра Ивана как бы проигрывает на фоне шутливого, неугомонного чёрта-экспериментатора, наблюдавшего за Иваном и давившего на его совесть. Но даже игра Чёрта не показалась мне убедительной. Дело здесь, наверное, в подходе к этой роли самого актёра. Если так видит режиссёр и актёр, представляющие перед собой Чёрта – это их право. Возможно, здесь имеет место быть русское фольклорное представление о чёрте как о силе зла. Все мы знаем, что чёрт всегда оставался ни с чем, изображался как довольно смешливое существо на козьих копытцах, с рожками и длинным хвостом, вечно устраивающий подлянки простым людям. Чёрт никогда не отличался особой хитростью, а уж если и хитрил против русского мужика, то всегда оставался с носом. Чёрт воспринимался как шут, хитрый, но глупый. И да, возможно, именно в фольклоре так оно и есть.
Но тут не фольклор, тут Достоевский. Это, признайте, совсем другой уровень. Здесь силы зла не так глупы, как кажутся, и потому мне вспоминается изречение Ш. Бодлера, гласящее, что «величайшая уловка дьявола состоит в том, чтобы убедить вас, что он не существует». И, наверное, Чёрт должен быть именно таким, именно так он должен вести себя.
А здесь получилась какая-то смесь русского народного чёрта и того, будущего интеллигента-иностранца, появившегося в романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита». И, к сожалению, этот синтез не привёл к грандиозному результату. Потому что, наверное, понять природу чёрта людям чертовски (простите за тавтологию) сложно.
Именно поэтому Чёрт здесь напоминает скорее авантюрного героя, чем источник зла. И даже когда он водит Ивана за нос, подводит его к самому краю, рушит его идею о добре – всё это выглядит несерьёзно. Непонятно даже, чего больше хочет Чёрт: спасти Ивана, выступая в роли его совести, или же погубить – что больше свойственно его природе? Этот вопрос для меня также повис в воздухе.
Но… в итоге получился неплохой спектакль, который с радостью приняли наши зрители.
Это подтолкнуло меня к следующей мысли. Конечно, то время, когда жил Достоевский и писал свои произведения, и наше – отличаются друг от друга просто разительно. Чего только не произошло за целый век: Первая Мировая война, революция, Гражданская война, Великая Отечественная война, Холодная война, перестройка, распад СССР, становление новой России… Естественно, что люди стали совершенно другими.
Культура продолжает развиваться. И мы – современное поколение – уже не так легко и просто воспринимаем и понимаем язык Пушкина, Толстого, Достоевского, что уж говорить о XVIII веке, о языке Ломоносова, Карамзина, Фонвизина, Радищева! Естественно, что нынешние творческие люди хотят донести смысл до своих современников предельно простым языком. Но не является ли это неким упадком, оскудением русской культуры? Нормально ли то, что Достоевский, при всём его таланте философа-провидца, воспринимается теперь как комедийный писака, раз люди во время спектакля смеются, а после уходят беззаботные и довольные, хотя должны уходить в глубоких раздумьях, проецируя на себя ситуации, в которые попали герои?..
Именно это заставило меня думать о том, что с падением императорской России мы потеряли и навыки, безграничные знания о русской классической литературе, поставленной на пьедестал над всеми литературами мира благодаря тонкому психологизму, реализму и, конечно же, таинственной русской душе.
После спектакля у меня сложилось впечатление, переросшее в риторический вопрос: а знаем ли мы, сегодняшние русские, что такое эта самая «русская душа», которую пытаются понять иностранцы? В то время как мы насмешливо и язвительно упрекаем зарубежных актёров, играющих русских людей или персонажей из русской литературы, понимаем ли мы, что стоит за этим, казалось бы, простым словосочетанием? Или же утратили знания об этом вместе с языком и культурой?..
В конце своего сумбурного сочинения, не являющегося объективной рецензией, а, скорее, эмоциональным эссе, я могу только сказать, что любой спектакль, каким бы он ни был, всегда оставит какой-нибудь отпечаток в душе зрителя. Даже в плохом нужно искать хорошее. А это, бесспорно, и есть квинтэссенция, определяющая философию добра и зла, как в творчестве Достоевского, так и во всей мировой литературе.
Лилия Николаева




