(Нижегородский театр драмы,«Тарас Бульба», автор инсценировки и режиссёр Олег Липовецкий)
Черный камень Земли возвышается посреди сцены. Он неподвижен, но давно и безвозвратно расколот крест- накрест. Если посмотреть на него сверху, то отдаленно, но вполне отчетливо он напоминает тетраграмму, она же свастика — символ благополучия у древних и символ войны, истребления, геноцида — в новейшей истории. На пустой, выжженной, неплодоносящей этой Земле, дрожащей от «маршировки» ног тысяч солдат, «раненой» людскими распрями, над разверзнутой пропастью, дышащей то красной лавой крови, то ледяной синей ненавистью, то белым холодным покоем волею режиссера Олега Липовецкого разворачивается действие спектакля Нижегородского театра драмы «Тарас Бульба».
Фигура режиссера - номинанта «Золотой маски», название, которое он решил взять в работу для постановки на академической сцене, сама тема брато-и сыноубийственного истребления, войны, «украинского вопроса», а также позиционирование «Тараса Бульбы» как спектакля антивоенного возбудило к готовящейся премьере огромный интерес, активно подогреваемый самим Липовецким. Олег Михайлович проявил практически небывалую и оттого непривычную для нижегородской публики готовность разговаривать о еще несданном спектакле. Подобная окрытость делает ему честь, потому что как раз ее порой и не хватает театральной среде нашего во многом все еще закрытого города.
В постановке режиссер намеренно уходит от конкретизации в сторону обобщения и абстракции, и потому хотя в тексте героев и остается фабула о противостоянии православных украинцев и поляков-католиков (как ни крути, в «Тарасе Бульбе» от этого никуда не деться, иначе это будет уже не Гоголь, а нечто уж совсем по мотивам), но более ничего украинского или вообще четко-национального в спектакле не наблюдается ни в декорациях, ни в костюмах, ни в атрибутике. «Тарас Бульба» старательно пытается быть историей не про запорожских казаков, а про воинов всея Земли вне зависимости от расы, вероисповедания и политических пристрастий.
Все конкретизирующие время и место действия «нарядности» из визуальной составляющей спектакля убраны, все второстепенные герои максимально обезличены. На первый план выдвинут Тарас Бульба (заслуженный артист России Сергей Блохин) и его война. Это действительно его война не только потому, что он ее физически устраивает, подговаривая товарищей, смещая и назначая военачальников, но еще и потому, что война эта не только внешняя, но она идет и внутри него самого. Внутри него самого борются два изначально неравнозначных по силе начала: отец-муж и мужественный воин, которому чужды гуманистические идеалы. Неистовое желание поиграть в догонялки, побить врага, не гнушаясь интригами, казнить и миловать по собственному сиюминутному разумению — вот что такое козак Бульба, таковы и все или почти все козаки его войска, таковы и все, кто «умели в войну» по собственной воле триста, пятьсот, тысячу лет назад, «умеют» и будут «уметь» в нее сегодня, завтра и всегда.

Как Тарас Бульба почти единолично «делает» свою войну, так и Сергей Блохин почти в одиночку делает этот спектакль, на своих плечах вытаскивая повествование к ногам ошарашенного зрителя: «на, смотри, чувствуй, думай!». Основная нагрузка — физическая, психологическая, эмоциональная — лежит на нем, что, конечно, вовсе не говорит о том, что другие актеры не «тащат». Тащат, но лишь в той мере, которую на них возложил режиссер, и настолько, насколько им позволяют «разгуляться» собственные силы.
Сергей Блохин поставлен над ними эдаким бригадиром бурлаков, который в ответе и за себя и за всех остальных. Его герой — смысловая ось спектакля, его центр, в нем вся правда и неправда, вся боль и кровь. Сам актер — транслятор, через который происходит общение режиссера со зрителем. Не раз и не два Сергей выходит на авансцену и разговаривает с нами, пытаясь призвать то в сообщники, то в свидетели, то в судии. По масштабу личности Тарас Блохина это Кустодиевский исполинский мужик со знаменем в руках, что вышагивает по земле, возвышаясь над остальным людом. Идти за ним или нет — каждый решает для себя сам, но масштаб, так сказать, в любом случае впечатляет.
Молодые Бульбенки Остап (Иван Старжинский) и Андрий (Николай Смирнов) вольно или невольно уведены на второй план, ближе к обезличенным воинам, чем к главному герою. Они, если и не сливаются с фоном, то точно лишены той артистичной харизмы, которая выделила бы их и сделала полноправными и «выпуклыми» героями истории. Роль Остапа, и в книге не очень большая, здесь вовсе сводится к нескольким проходным сценам. Его смерть и смерть Андрия настолько эмоционально невнятны, что воздействуют, пожалуй, только на Тараса, а вот уж Тарас доводит свои эмоции от потери сыновей до зрителя, и его переживаниями проникаешься куда больше, чем самим фактом гибели молодых козаков.
Стоит выделить яркую и мощную игру Олега Шапкова, исполнившего эмоционального, сильного и азартного кошевого Кирдягу, а также несколько эпизодов Юрия Котова, который из крошечной, двухминутной роли, например, Священника, способен сотворить цельный, незабываемый, дышащий правдой образ. Дал разрядку зрителям Павел Ушаков, чьи эпизодические маленькие да удаленькие молодцы неизменно запоминаются во многих спектаклях наравне с главными персонажами. Тут он своей экспрессивностью и явным комическим талантом изобразил нетрезвого козачка столь живо и широко, что заслуженно сорвал аплодисменты зала. Евгений Зерин в роли еврея Янкеля вновь проявил себя как глубокий драматический артист, не забыв «подперчить» игру своей фирменной трагикомичностью. Как ни странно, но после Тараса Янкель, пожалуй, самый запоминающийся образ спектакля.
Героини, будь то мать (Елена Сметанина/Наталья Тешина, а также Маргарита Баголей) или панночка (Марина Львова), хотя и несут важную смысловую и сюжетную нагрузку, в целом имеют мало хронометража и возможностей для раскрытия характеров. Женское начало убрано на дальний план и в этом насквозь «мускулинном» действе почти никак себя не проявляет. Женщины здесь либо невинные жертвы войны, либо бессловесные жены и матери, безропотно ждущие мужей и сыновей с войны. Сказать о них можно немного, однако едва ли у самого Гоголя им уделено больше внимания. Даже прекрасная и трепетная птица панночка, опосредованно принесшая смерть своему возлюбленному, выполняет скорее чисто функциональную роль классической фамм-фаталь в обличии овечки, и только. Углублять ее образ не стали, и всю ее любовь с Андрием показали нам лишь на уровне внешних проявлений. Нет, пара ,что и спорить, очень красивая, но внутренние движения их душ остались нераскрытыми, а слова, которыми Андрий присягает на верность своей возлюбленной, как следствие, прозвучали патетически, но более плакатно, лозунгово, чем по-человечески искренне.
Сценография спектакля проста и лаконична — кроме статичного камня-Земли, на и вокруг которой происходит все действие, на сцене больше ничего нет. Важную роль играет свет — в этом спектакле он умеет разговаривать и ведет свой собственный монолог. Художник по свету Тарас Михалевский играет на эмоциях зрителей, разукрашивая повествование в один из нескольких основных цветов, которые взяты в эту «вселенную» из всего спектра, и точно расставляя визуальные акценты.
Персонажи обуты в берцы и одеты в робы военного образца: стилизованные брюки-галифе и гимнастерки-рубашки непримечательных защитно-полевых расцветок. Спектакль начинается с того, что женщины-актрисы (то есть не героини, а именно актрисы) раздают берцы актерам, поочередно называя их реальные фамилии. Актеры неспешно обуваются и превращаются в героев, «оживают». Герои обуваются, чтобы уйти на войну. Обувь вообще решена режиссером как метафора жизни и смерти. Тот, кто обут — жив, тот, кто снимает обувь — мертв. В одном из эпизодов по сцене бродит смерть в образе нищего и стягивает с неподвижно лежащих мужчин и женщин обувь. В самом конце этой пустой обуви становится так невыносимо много, что становится жутковато.
Спектакль лишен не только национального колорита, но и натуралистичности. Оружием здесь вместо сабель выступают красные палки, напоминающие то ли бамбуковые снаряды для японской борьбы, то ли световые мечи из «Звездных войн». Все сражения решены как своеобразные ритуальные танцы под соотвествующее, пронизывающе-тревожное музыкальное сопровождение (композитор Александр Улаев). Смерть — не боль, кровь и стоны, а тихий обряд снятия обуви. Даже употребление горячительных напитков выстроено в виде пластической церемонии, состоящей из последовательного набора телодвижений.
Композиционно и стилистически оформление декораций и внешнего вида героев, мизансценические действия актеров, их позы, движения, танцы будто вдохновлены художественным искусством начала 20-го века: есть в рисунке спектакля что-то и от революционной геометрии Эля Лисицкого, и от романтического пафоса Александра Дейнеки. Простота подачи пластического «текста» производит неизгладимое впечатление на эмоциональном уровне. Героическое и трагическое начала, тонко и неразрывно сплетенные в таком явлении как война, идут рука об руку в сценах, где минуту назад браво маршировавшие солдаты уносят на израненных плечах своих покалеченных в боях товарищей.
Лаконичное в приемах и методах воздействия, строгое в красках действо временами пугает. От нескольких человек я слышала о ночных кошмарах или бессоннице после просмотра «Тараса Бульбы». Причем спектакль не ставит целью напугать, он — не фильм ужасов, в нем нет рек крови, отрубленных конечностей и неожиданных скримеров; это не эпическое полотно вроде «Игры Престолов» (хотя по масштабу гоголевского текста и происходящих в нем событий вполне мог бы им стать), а скорее некая документалка, говорящая на языке малоэмоциальном, но выразительном и понятном.
Однако нельзя при этом не отметить неровный, рваный темпоритм повествования, который временами начисто ломает все восприятие происходящего. В массовых сценах, будь то марш армии, сражение в бою и так далее, действие движется бодро, пружинисто, четко следуя музыкальныму сопровождению и логике момента. В прочих эпизодах оно замедляет свой ход, а то и вовсе вдруг останавливается, буксует всеми колесами. Особенно грешит подобными пробуксовками второе действие. Долгие, мучительно долгие метания Тараса Бульбы, немая скорбь Остапа над телом убитого Андрия, во время которой хочется взглянуть на часы и попросить актеров не тянуть с развязкой, сбивают зрителя с нужной волны и будто ставят внутреннюю его работу над спектаклем на паузу. Возможно, эти длинноты призваны подчеркнуть трагичность положения, в котором оказались герои истории, насытить спектакль психологизмом, но, кажется, такое продолжительное углубление в контексте изначально выбранной формы избыточно.
Что можно сказать, подводя итог сказанному выше. «Тарас Бульба» далеко не идеальный спектакль, он имеет как свои неоспримые достоинства, так и недостатки. Однако это определенно качественная работа. За последнее время — одна из удачнейших постановок на сцене театра драмы. На фоне предыдущих премьер «Тарас Бульба» выглядит очень хорошо, в нем чувствуется и заложенная идея, и работа режиссера с актерами, и работа с текстом, с оформлением, видны также и старание, чтобы все компоненты не были разрозненными, а составляли единое целое, стремление найти необходимый баланс и чувство меры.
Постановка решена как социальное высказывание, рассуждение на тему. Местами, однако, она усиленно пытается дать больше психологизма, но это чаще сбивает лаконичный, «символичный» тон повествования, нежели идет ему на пользу. Спектакль — неоднозначный эксперимент, но эксперимент скорее со знаком плюс, потому что его интересно анализировать даже если он совсем не нравится или порождает несогласие с посылом. Так что посмотреть «Тараса Бульбу» в любом случае стоит, чтобы потом было о чем подумать и что обсудить.
Татьяна Кривчикова