В Нижегородском театре драмы с конца ноября идут репетиции нового спектакля — режиссер Геннадий Шапошников работает над постановкой комедии В. Шекспира «Сон в летнюю ночь». О том, как понимает режиссер тайные смыслы пьесы и каким языком «пересказывает» текст великого драматурга современному зрителю, — в нашем интервью.

shap int 1— Геннадий Викторович, ваш подход к постановкам всегда философский, идея масштабна, но не на поверхности. Что заинтересовало вас в популярной шекспировской комедии? На какой метафизической платформе будет строиться «Сон в летнюю ночь?»

— Я много раз видел эту пьесу на сценах, много раз читал… и бросал, запутавшись в героях… Мне было не ясно, о чем все это? Откуда взялись эти черти – Рыло, Дудка, Пила и иже с ними? Почему вдруг возникают древнегреческие Эгеи и Тезеи, да еще с аристократическими титулами средневековья? Как они оказались рядом? Возможно они существуют в разное время в одном и том же месте. Ведь время — условная категория…

Как только родилось пространство, потребовалось нечто, что отсчитывало бы рост этого пространства. Так и появилась категория времени. Но мы же знаем, что время в разных местах течет по-разному, иногда однообразный месяц пролетает как день, а за два дня в поездке ты проживаешь очень долгий период. Отсчет начался в один и тот же момент, но время течет для всех по-разному. Хронос и Кайрос не одно и то же. Когда я стою на набережной Невы в Питере, я чувствую рядом Пушкина! Потому что ничего не изменилось, ну, может дома чуть по-другому покрашены, сена да мусора на мостовой было побольше, а в остальном все то же. Всего 200 лет прошло! Один миг для вечности!

— То есть время в спектакле не будет определенным?shap int 3

— Да, категорию времени мы исключили. Осталось решить, что делать с пространством. Я представил географию античной Греции, которая некогда занимала огромные территории, включая и колонии Тавриды. И вот когда я вновь стал читать пьесу Шекспира, мне привиделся санаторий: кипарисы, море, панамы, тенниски, парусиновые туфли… отдыхающие собрались на какой-то праздник… Кто они и откуда – трудно ответить, потому что не совсем понятно, кому снится этот сон в летнюю ночь. Эти люди появляются из ниоткуда в том же пространстве, где только что были греческие герои Тезей с Ипполитой… А вот какие-то почти современные нам люди подходят к этим мифологическим существам и просят, как старших, разрешить проблему — дочь не хочет идти замуж за назначенного ей жениха, она, видите ли, полюбила другого! А дальше начинается история из другого времени, где люди сочиняют театральную постановку, сильно напоминающую историю Ромео и Джульетты. И в довершение сон перетекает в какую-то иную почти мистическую реальность.

Кстати, сама мысль о ВНЕвременье мне пришла во сне. Я понял, что именно меня тянет к этой пьесе – это ощущение времени, в котором одна модель реальности сменяет и наслаивается на другую.

— Сложный замысел! Вы ищите связь между героями шекспировской пьесы?

— Я ищу способ существования артиста… Во сне мы раздваиваемся и расстраиваемся, мы можем увидеть себя со стороны. Во сне нам не нужна предыстория, мы включаемся в происходящее сразу! И это иной способ существования, где нет предлагаемых обстоятельств и истории персонажа, где все начинается ниоткуда и в никуда уходит. Во сне мы не живем линейно! Сон может строиться вертикально, у сна может не быть события-источника, все тут не по Станиславскому. Мы его ни в коем случае не отменяем, просто логика сна, иная! Вот ее-то мы и будем отыскивать.

— Как удобно сновидение!? Ничего не надо оправдывать…

— Да, просто верить… Я очень люблю сновидческие истории. И не люблю бытовые. Сновидение — не просто конструкция мозга из слов и ситуаций, но еще и какая-то связь с иными мирами, и пространствами, иным разумом. И случается, что сны бывают откровением, вещими снами. Это не «австрийский шарлатан» с его примитивными теориями. Это философия, где реальность видоизменяется, мутирует.

— О чем же ваш сон в летнюю ночь?

— В нем все про любовь. Не про любовь вообще, а про любовь-страсть, любовь-магнит, когда разум кричит «нет», а тебя тянет, как магнитом по завороженному лесу, чтобы смешаться и раствориться в этой любви.

shap int 2— Кому же он снится?

— Конечно, сон не может снится кому-то неведомому. Если я вижу сон, то я тоже в этом сне нахожусь. И для артистов на сцене дыхание зала тоже часть сна: за ними кто-то во сне наблюдает. Зритель вовлечен в сон на сцене, он — часть его. Сон снится театру, месту, которое давно существует одновременно в разных временных пластах…

— Да, непростая постановочная задача у вас!

— Меня всегда привлекали сложные задачи… Вот если бы еще и с течением времени поэкспериментировать. Сообщить ему другую скорость движения — замедлить, ускорить, оборвать и включить обратную… Это интересно.

— В нашем театре вы уже поставили две трагедии, а теперь вдруг — комедия? Почему решили так кардинально поменять жанр?

— Вот когда Чехов пишет под заголовком «комедия», кажется, что он издевается. В «Чайке», в конце, застрелился человек! Какая тут комедия? И у Шекспира нет чистого жанра, что не комедия, не хроника — то трагедия… Но «Макбет» – миф, например. А «Сон» – это «прежалостливая комедия о кончине Фисбы и Пирама».

Кстати, Шекспир и в трагедиях своих часто писал комические сцены. Дело в том, что в театре Шекспира были комики и трагики. И всем нужен был свой пай. А пай – это сцена в спектакле. Именно поэтому в трагедии о Ромео и Джульетте появляется вдруг повар Педро, да и во всякой высокой трагедии у него есть несколько безумных сцен, которые написаны специально для артистов-комиков. Это было необходимо тогда, но не нужно сегодня. Я обычно вырезаю эти эпизоды.

— Кстати, один из зрительских запросов на новый ваш спектакль звучал так: «Хочется увидеть классическую постановку Шекспира»…

— Ну, может зрителю стоит поехать в лондонский театр «Глобус»… Но, боюсь, и там он не сможет увидеть «классическую постановку». Ведь, для этого придется прочесть не перевод Шекспира, а в оригинале, т.е. на староанглийском. Знать, как существовали артисты на сцене в те времена. А существовали они, как во «Сне» говорится: «Я буду рвать в клочья страсти! Зритель готовь носовые платки»! В «Глобусе» все так и происходило… Театр — большой шатер на рынке, где в партере стояли люди, которые ели, пили пиво, разговаривали и не стеснялись давать комментарии происходящему на сцене. И сегодня в «Глобусе» зрители смеются над текстом. Но только те, кто понимает английский со всеми его нюансами!

— Классический Шекспир — это как, по-вашему?

— Для меня Шекспир — классика. И пьеса его – повод поговорить о чем-то важном… А за 40 с лишком лет беспокойной моей практики я поставил, может, пьес пять современной драматургии (три — удачные). А все остальное – классика! Мне кажется, что современный театр должен заниматься классическим текстом, его осмыслением. Я вообще люблю наш русский текст. У нас есть, слава богу, и золотой век, и серебряный, и медный (советская драматургия – Вампилов, Розов – тоже классика). А вот «каменный» век меня раздражает — плоская современная драматургия в своих попытках отразить реальность для меня скучна. Гоголь не отражал реальность – он создавал свою!

Я вот, когда по шекспировскому тексту плыву, мне страшно! Мне важно, чтобы в тексте была глубина, чтобы дух захватывало от того, сколько миль подо мной, чтобы мне моим мозгом суметь ее осмыслить! Фантазия режиссера сама по себе не интересна, фантазию рождает автор. Важно понять, услышать голос автора, и потом поставить так, чтобы получилось современно. Современное прочтение, а не осовременивание — это две большие разницы! Мы ставим то, чего от нас ждут – классику, но живем мы в эпоху постмодерна. И с этим ничего не сделаешь.

— А название будущего спектакля сохранится как «Сон в летнюю ночь» или это будут «Сны…»?

— Сон один. Непрерывный. Но что это за ночь без похода к холодильнику!? Антракт, конечно, будет!

Интервью: Катерина Золина

Фото: Валерия Авдеева

Афиша: Александр Васин

Версия для слабовидящих