«На дне». М. Горький.
Нижегородский театр драмы им. М. Горького.
Режиссер и художник Валерий Саркисов.
Нижегородский театр драмы им. М. Горького.
Режиссер и художник Валерий Саркисов.
Говорили, что ночью он пишет ноты
И в котельной играет на гобое
Д. Самойлов. Ночной сторож
И в котельной играет на гобое
Д. Самойлов. Ночной сторож
Огромные черные трубы заброшенной котельной (варианты — завода, страны, цивилизации) похожи, в то же время, на оставленную съемочную площадку. Рельсы, по которым когда-то подвозили вагонетки с углем для отапливания государства (вариант — каталась съемочная камера), теперь обслуживают обитателей «дна», когда им надо выехать на базар с пельмешками (Квашня) или в кабак (не станем перечислять). Вот, толкая низкую платформу, туда-сюда они и разъезжают… Заводской мост, гремящий под каблуками листами железа, ведет наверх — там живут Костылевы.
От разных десятилетий советского «кина» осталась костюмированная ватага «сожителей», в прологе спектакля выходящая по железному мосту, — как актерская массовка на съемочную площадку.
Милиционер в форме послевоенных лет (см. сериал «Марьина роща») Медведев — Е. Зерин.
Хиппи 70-х «внесистемный» Васька Пепел (А. Соцков) в клешах и растянутой кофте и Наташа (М. Баголей) с веревочкой a la Woodstock вокруг головы.
Деклассированный «шестидесятник» Барон (А. Сучков) в кедах и пиджаке, на лацкане которого «орденская колодка» из советских значков.
Сцена из спектакля.
Фото — Г. Ахадов.
Фото — Г. Ахадов.
«Кооперативная» Квашня (А. Глазырина), героиня 90-х, в ярчайших голубых колготках на толстых ножках и розовой «мохнатке» на сбитой фигуре (в розовой «мохнатке» к финалу угреется пьяный милиционер Медведев).
Щуплый Лука (А. Фирстов) — фронтовик без руки, в солдатских галифе и брезентовом плаще, похожий на председателя послевоенного колхоза, желающий помочь этим несчастным людям выбраться со дна жизни, сулящий им светлое будущее, в котором сам не очень уверен…
Позже по рельсам въедет разудалый панк Алешка (П. Ушаков), аккомпанирующий себе на ударных, а с ним и гитарист Кривой Зоб (А. Прохоров).
И есть двое «вечных», не прописанных в каком-то одном времени и пространстве (Сатин — С. Блохин и Актер — Ю. Котов), поскольку актерство и философия определенному времени не принадлежат.
Картинка нарисована? Таким же образом может быть нарисован портрет каждого из персонажей. Ночлежка живописна и вполне мифологична. «Помещение с низкими сводами» и вообще-то миф, особенно тут, в Нижнем, где стоит отличный трехэтажный дом купца Бугрова, в котором была ночлежка реальная. И сценическая конструкция выглядела бы для меня чистым концептом, если бы не трубы. Вернее — если бы не прочитанная недавно статья П. Еременко «Труп № 21449: история одного посмертного путешествия», получившая журналистскую премию «Сноба». Очерк посвящен истории бездомного, когда-то выпускника философского факультета (чем не ницшеанский герой Горького?), умершего в одной из букв конструкции «Москва» на Арбате, а именно — в букве «О», где он ночевал. Буква «О» для бомжа практически номер-люкс. Это много удобнее букв «К» или «В». И диаметры труб составляют на сцене это протяжное «О-О-О-О»…
Так что герои спектакля В. Саркисова «На дне» проживают во вполне документальных, сегодняшних, индивидуальных люксах. Их дело — труба (вариант — в трубу вылетела страна), они живут — каждый в своем «коридоре», весь первый акт не представляя из себя никакого «человечьего» (вариант — расчеловеченного) общежития. Наиболее сплоченная ячейка здесь — интеллигенция: Сатин, Барон и Актер (если учесть, что ее составляют актеры-первачи театра, то центральность «ячейки» подтвердится). С удивлением, как будто впервые, слышим, что Сатин тоже одно время актерствовал, смешил людей, ну, и, конечно, «был образован». Барон — скорее всего кликуха. «Вставайте, граф, рассвет уже полощется!» — пел Юрий Визбор про того, у кого в холодильнике «зима, пустынная зима» и который «рукою бьет будильник». А за «вчерашнюю молошницу» у этого Барона — Настя (М. Мельникова), с которой они явная пара: одна — про Гастона, другой — насчет своей богатой великосветской жизни. Актер же, вчерашний красавец с алкоголически-неконтролируемой игрой мышц лица, самолюбованием и постоянной игрой на публику, — тип, существующий веками от Керчи до Вологды в неизмененном своем виде (в каждом театре есть такой «человек неоцененный», тихо знающий, что — гений…).
Сцена из спектакля.
Фото — Г. Ахадов.
Фото — Г. Ахадов.
Но спектакль отнюдь не жестко-концептуален. Напротив, Саркисов как будто лишает идейную пьесу идеологии, размягчает ее каркас, занявшись «джазовым» прочтением текста — как будто с чистого листа. «На дне» играют под «Караван» (Duke Ellington, Caravan, Juan Tizol 1952), режиссер дает жизнь ночлежки как бы бликами, световыми пятнами, переходами, мягкими перекличками. Действие движется характерами, образами, а не привычной драмой идей. Драмы здесь человеческие, биографические — как у прекрасно сыгранного А. Хореняком Бубнова, как у Сатина…
И логичным оказывается то, что Василиса (М. Львова) и Наташа — сестры: Наташа тоже тут зверь-девка, соблазнительно-злая, чувственная, жесткая (обнажив плечо и виляя бедрами, прохаживается по ночлежке — куда там Василисе).
И убедителен Васька Пепел — хороший мальчишка, хиппующий вне системы, но желающий другой жизни, в общем — наивный дуралей, попавшийся между двух стерв.
И Сатин здесь никак не резонерствует, а скучает, поскольку нечем в этой разрушенной жизни заняться. Скука. Бессмысленно все. И пьет, и горюет до слез, досадливо размазывая влагу по щекам: «Человек свободен… И за все платит сам». Сатин уже заплатил. Больше делать нечего, хотя впереди еще «длинный ряд дней».
Сцена из спектакля.
Фото — Г. Ахадов.
Фото — Г. Ахадов.
Один зритель недавно высказался: «Сергей Блохин — актер федерального значения». Думаю, все крупные российские актеры именно что «федерального» значения, но Сергей Блохин, несомненно, стал в последнее десятилетие актером крупным, «несущей конструкцией» любого спектакля, будь то комедия из еврейской жизни «Брачный договор» или Столыпин в «Третьей правде». Всегда берущий зал обаянием, харизмой, темпераментом, в «На дне» Блохин если и центр, то центр, не тянущий одеяло на себя, а, напротив, стягивающий ансамбль, объединяющий его вокруг Сатина к последней сцене, когда «сожители» постепенно и мягко становятся целым: кроме них самих никто их не спасет.
Но чуть раньше, за задумчиво-нетрезвым, пунктирным диспутом о жизни эта складывающаяся общность в похмелье не замечает, как резко, словно очнувшись, сел в своей трубе Актер. Как отчаянно он слушает и не понимает их разрозненных рассуждений о жизни и человеке. Тут каждый несет свое, а ему не сосредоточиться, не вникнуть. И он напрягается лицом, путается, понимая только одно: среди ночлежников нет того режиссера, который поведет его куда-то, даст роль (мети улицу), определит сверхзадачу (вылечись) и сверхсверхзадачу (вернись на сцену). Сварка нетрезвых сознаний, через которую ему не пробиться, мутит мозг. Он не человек ансамбля, этот Сверчков-Заволжский, и лучше, сверкнув глазами и плеснув в стакан водки, удалиться…
А остальные действительно выползут из своих одиночных укрытий. И Квашня, местная Элла Фицджеральд, даст свой монолог в виде блюза. А потом задумчиво и прекрасно запоет Бубнов…
В. Саркисов сделал спектакль ансамблевый, где каждому дана «психологическая траектория», и актеры (в том числе молодые, скажем, Андрей Соцков — Пепел) играют подробно, ничего не педалируя… Но в финале режиссер ставит слишком жирную точку. Сатин обнимается с Бароном, к ним припадает Клещ — и так каждый следующий, включая находящегося в тюрьме Пепла. И вместе они становятся единым и неделимым общим «телом». Да, это уже не ролевые, а актерские объятья (кроме них самих театр не спасет никто, никакой режиссер-Лука), но сладкий апофеоз братания поливает густым сиропом едва наметившееся и вполне драматическое джазовое единение людей на заброшенной площадке — то ли киношной, то ли настоящей жизни.
МАРИНА ДМИТРЕВСКАЯ
